This domain has recently been listed in the marketplace. Please click here to inquire.

spamcheckr.com

Die hier angezeigten Sponsored Listings werden von dritter Seite automatisch generiert und stehen weder mit dem Domaininhaber noch mit dem Dienstanbieter in irgendeiner Beziehung. Sollten markenrechtliche Probleme auftreten, wenden Sie sich bitte direkt an den Domaininhaber, welcher aus dem Whois ersichtlich wird.

«С театром в России у меня никогда не складывалось»

Ингеборга Дапкунайте — о своей новой роли в спектакле Театра наций «Жанна» о перерождении 50-летней селф-мейд-вумен и о том, что мы стоим на пороге новой театральной эпохи.

Вы играли в уже легендарных спектаклях Някрошюса, выходили на сцену с Малковичем, играли в лондонской версии «Монологов вагины». Но, прямо скажем, это было не вчера. «Жанна» — это возвращение на сцену?

Нет-нет, я бы не сказала. В Лондоне у меня всегда как-то вкрапливался театр — я играла в театре Hampstead пару раз, только что вот закончился большой двухлетний тур с «Вариациями Джакомо» Малковича. В Steppenwolf в Чикаго Джон, кстати, ставил «Libra» Дона Делилло, я там играла — очень запомнилось. Дон — великий писатель, он мне дико нравится, приходил на репетиции с яблочком всегда, говорил: «Вот, я с яблочком пришел». Единственная причина, по которой с театром в России у меня никогда не складывалось, — мне сложно вписаться в репертуарный театр, это же особая жизнь, репертуарная. Я с большой любовью смотрю на театры, которые становятся домом для актеров, но это не мое. А у Жени Миронова это как-то очень здорово организовано. Мы давно с ним говорили о том, что хотим что-то делать вместе. И он предложил «Жанну» — а я большая поклонница Пулинович, он этого не знал, кстати. Продюсерская интуиция. Ярослава — глубочайший писатель. У «Жанны» есть одно хорошее свойство, это свойство хороших писателей — с каждым новым прочтением эта пьеса будет становится лучше, лучше и лучше. Могу поспорить вот сейчас с вами.

Да, признаюсь, после первого прочтения не готов назвать пьесу гениальной.

А что вы вообще скажете про пьесу, мне интересно?

Мне кажется, так люди в жизни не разговаривают. Притом что преимуществ у пьесы, конечно, больше, чем недостатков.

Серьезно? Очень интересно — это ведь не мой родной язык, я этого не замечаю. Мне как раз очень легко ее текст говорить. Но есть еще авторы, чей язык мне выучить легко. Балабанов, например. Мне кажется, они с Пулинович в чем-то похожи.

Изначально пьеса же называлась «Завтра будет новый день». Кроме названия наверняка ведь и в самой пьесе что-то уже поменялось?

Очень странная практика в России, что можно почитать пьесу, спектакль по который только ставится. На Западе до премьеры пьесу скрывают, конечно. Во всяком случае, вы читали старый вариант. Там еще куча монологов, да? У нас осталось только два. Пулинович сама много переписала, и мы тоже вносим какие-то изменения, но совсем несущественные, скорее технические.

Жанна — довольно циничная дама, мстительная, бескомпромиссная. Она хорошая или плохая?

В жизни не бывает хороших или плохих. Есть злодеи и убийцы, преступники, о них мы не говорим. Но люди как таковые не бывают хорошими или плохими, я таких не встречала.

Она слушает Пугачеву и Аллегрову, пользуется услугами мальчиков по вызову и все время пьет водку. Не боитесь посредством природного обаяния подать дурной пример? Ведь потенциальные Жанны наверняка окажутся в зале.

Ну, у нас она уже не слушает Пугачеву и Аллегрову. Конечно, я задумалась, как мне это сыграть, как мне встретиться с этой женщиной. Пулинович поднимает очень много вечных вопросов. Что важно? Чем мы живем? И в качестве ответа дает понять — мы все хотим любви. И Жанне моей нужна любовь, дохнет она без нее. Интереснейшая линия с отцом. У нее нет отца, но он ей нужен. У нее нет матери. Что такое потеря, и возможно ли ее восполнить квартирами, домами, бриллиантами, поездками за границу? Или это вакуум? Пулинович не только переходит из лубочного, мыльного начала с любовными перипетиями в серьезную драму, меняет тон, она в конце вообще переходит на другие ставки, она ведет разговор о жизни и смерти, о предательстве, любви, выборе. У нее вообще нет проходных героев, у нее каждый герой стоит перед выбором.

Пьеса при этом во многом строится на рефлексии по недавнему прошлому героини — с мафиями и дефолтами. А параллельно с премьерой в ЦИМе готовят фестиваль «Девяностые» со всевозможными дискуссиями на тему. И рейв снова в моде. Откуда, по вашему, взялся этот пристальный интерес к девяностым?

В 1991 году произошел самый большой перелом в истории Советского Союза. Но! Прошло уже 20 лет. И это каким-то образом дает возможность поностальгировать. Это была революция в головах, в быту, во всем. У людей в девяностые появилась огромная надежда на будущее. Все менялось так быстро! Так резко! Ну, это известная мысль — все думали, что когда советский строй будет разрушен, у каждого появится по видеомагнитофону, машине и тому подобное. Про капитализм тогда люди не очень понимали, они жили в другом мире. Это исторический момент. А нам 20 лет спустя стало интересно — откуда мы? А мы и есть они — мы из 90-х.

А как вас лично коснулись тот беспредел и торжество аферизма 90-х вроде наклеивания этикеток «Made in USA» на отечественные макароны, о котором вспоминает Жанна?

Множество моих друзей сделали свои капиталы, построили бизнесы в 90-е. Мне дико интересно на самом деле, потому что эта пьеса прямо про нас. Я узнаю друзей, узнаю себя. Историю про макароны Пулинович подслушала — это настоящая история про то, как человек сделал деньги и сильно разбогател, и она знает этого человека. Я думаю о Жанне, думаю о 1990-х, думаю о 2000-х, как развивалась страна, что мы пережили. Я жила в других местах, приезжала и видела постоянные перемены. А параллельно менялся весь мир.

Изменения эти тоже не хорошие и не плохие?

Конечно!

А что в 90-х было именно хорошего?

Страсть! То, что называется драйвом. Золотая лихорадка — хорошая или плохая? Люди стремились что-то сделать, их одолевало чувство стремления. Собственно, пьеса про последствия этой лихорадки. Драйв уходит, и появляются вопросы. Можно ли купить любовь? И нужно ли — может быть, достаточно, что называется, устроить свою жизнь? И возможно ли это?

На малой сцене Театра наций эксперимент за экспериментом — поток сознания Пряжко, вербатим Крапивиной, метатемпоральная эпопея Майенбурга, а пьеса Пулинович вроде бы вполне традиционалистская по нынешним меркам. Или режиссер готовит сюрпризы?

Нет, не думаю, что будут какие-то большие сюрпризы, но, может быть, интерес и необычность в том, что современные пьесы ставятся не так часто, и в России у современной драматургии есть определенный статус. Доверие к современным текстам еще недостаточно велико.

Вроде бы ведь уже во всех главных театрах по всей стране ставят Дурненковых, Пряжко, Коляду и Вырыпаева, на «Дожде» показывают телеспектакли по Курочкину…

Это только началось все, и совсем недавно! Вы же ездите на «Текстуру», вы же видите — этому всему только десять лет, все очень молодое еще. Поэтому меня не удивляет, что «Жанна» — на Малой сцене, и мне это нравится.

Кстати, к вопросу о «Текстуре». Вам как председателю жюри может быть известно что-нибудь о будущем фестиваля? Слухи ходят совсем печальные — новому правительству Перми, мол, не нужен фестиваль.

Честно говоря, ничего не знаю. Уже месяца два я живу своей Жанной. Было бы очень жалко потерять «Текстуру», очень хорошее было мероприятие. Жальче всего мне было бы читок — у нас же там серьезный конкурс сценариев и пьес, мы давали жизнь этим текстами, они становились услышанными, через год по ним появлялись фильмы и спектакли. Это работало. И главное, авторы слышали свои же тексты и переписывали что-то потом, это была настоящая работа. Не знаю, может, понадобимся где-то в другом месте. Я готова.

А что про Илью Ротенберга можете сказать? В Москве-то его знают как чемпиона провинции, который везде всего добился, побывал главным режиссером в Томске, Лысьве и на Алтае, получил там уйму всевозможных наград. Но пока не очень понятно, что мы на сцене-то увидим?

Думаю, что с ним у нас получится прочитать эту пьесу, что называется, «послужить» Пулинович. Потому что она написала пьесу, достойную очень хорошего прочтения, в лучшем смысле этого слова. Если вы мне скажете: «Ингеборга, вы очень хорошо прочли эту пьесу», — я отвечу: «Вот этого я и хотела».
Авторы сейчас должны выйти из тени режиссеров. Любое искусство — это общение с аудиторией. И вот в театре это общение происходит в режиме реального времени. Публика не принимает лжи. Если идет спектакль про сталеваров, то моей маме достаются билеты на этот спектакль в нагрузку к билетам в Большой театр. Таким образом, публика стала ассоциировать всякую современную пьесу с пропагандой, что ей совершенно не интересно. А режиссеры не дураки, они хотят общаться с публикой. Что делали великие режиссеры? Они кодировали правду в метафорах. Так родился метафорический театр, где именно что узнавали: «О, это вот про это!» Мы все были замешаны в легкой конспирации. У нас развился очень крутой режиссерский театр, очень крутой — метафорический! Другого-то не было. И по тому же пути шли великие драматурги — Шварц, Горин, — кодировавшие текст в сказку, в легенду.
А соцреализм у нас сидел где? В жопе. Он стал мощной базой для телевидения и кино, но не для театра. А когда идеологии не стало, в театре случилось долгое затишье. Помните, в 90-е не очень-то ходили люди в театр. В 1991-ом я ездила на фестиваль в Базеле и впервые увидела там «Трилогию драконов» Лепажа, понимаете? За пределами России происходили все это время совершенно другие процессы. Кэтрин Джонсон, до того как написала «Mama Mia», днями и ночами писала для Bush Theatre и Royal Court Theatre, известнейших в Лондоне театров современной пьесы, колыбелей английской драматургии. Все великие современные драматурги начинали там: сидели, копошились, работали вместе. Первые пьесы молодых драматургов тут же ставились опытными режиссерами. В Англии сегодня повсеместно ставят новые пьесы, и уже давно это не нонсенс. А у нас это все только начинается. Вот почему мне так нравится «Жанна»? Потому что людям интересно про себя смотреть, слушать. Телевидение же не покажет про тебя. Американский сериал «Homeland» — это же соцреализм.

Получается, сегодня театр научился говорить напрямую?

Я не театровед, я не знаю, как сейчас. Думаю, что современная драматургия сегодня действительно развивается. Вот вы сами говорите: Дурненковы, Пряжко, Курочкин, Вырыпаев. И Серебренников ставит новых драматургов, и целый театр «Практика». Это уже немало, это целая волна. Если в 90-х меня попросили бы назвать хорошего современного драматурга, я бы задумалась. А сейчас по крайней мере мы с вами знаем имена. Это уже хорошо.

Источник

Популярные статьи: